Мунк. Ходлер. Моне. Они заслужили покой

17 мая

Человек родился не тогда, когда его первобытный предок взял в руки не то орудие, не то оружие, но тогда, когда он его отложил ради куска угля, чтобы штрихом по скале выразить свое впечатление. В этот момент начался человек, а вместе с ним – история.

История искусства – это постоянная изменчивость эстетик, точнее человеческих состояний, восприятий и репрезентаций себя в этом мире. Еще точнее – это история человеческих миров, оказавшихся чрезвычайно многомерными. Искусствоведы эти миры изучают, называют, классифицируют, раскладывают по полочками, устанавливают границы жанров, и спорят об условностях. На то они и искусствоведы.
Историки исследуют историю по особенностям образов, присущих тем или иным эпохам. На то они и историки.
А мы во всем этом просто живем, пытаясь сделать свою жизнь красивой, сообразно представлениям о красоте своего времени, и “какое бы тысячелетье” не стояло б “на дворе”.

“Свое время” – оно свое у каждой эпохи. До наступления так называемого «нового времени», случившегося с миром в XIX веке, с явлением «развитого капитализма», времени в полном смысле слова – настоящего, прошедшего и будущего, - не существовало. Прошлое рисовалось мифологическим прецедентом Ветхого и Нового Заветов, будущее – Страшным судом, а настоящее, согласно утверждению Августина Аврелия, «настолько малая величина, что мы не имеем основания об этом говорить». Не имеем – и не надо. Мы, вообще, с блаженными не разговариваем. И с наступлением XIX-го, а затем, и XX-го века, нам с Блаженным Августином поговорить, в общем-то, не о чем. Его время закончилось.

МУНК. МОНЕ. ХОДЛЕР.
Собрать в одном зале, под одной крышей Ходлера, Моне и Мунка – это надо уже обладать незаурядной экспрессией, не говоря уже про импрессию. И, что характерно, - все получилось отлично. Все трое вряд ли встречались при жизни – но здесь, словно всегда тут и были, органичны друг другу, как три алкаша, делящие на троих плавленый сырок. В роли сырка – само мироздание, с его феноменами и стихиями, временами и пространствами, светом и многоцветием. На всех хватит.

Во время франко-германской войны французские художники отправились не на фронт, (что мудро), а в Лондон. Смотреть на знаменитые дымы туманного Альбиона. То есть, на смог. В смысле, - на современность. Картины Тернера, всякие там “Скорость, пар и дым”, открыли взгляду Моне новое измерение, как и тернеровское, отраженное в воде, солнце. Он не раз обращался к этим мотивам, создавая серию… - но, чего? Того, что видит наш глаз, а не того, что мозг ему диктует: “Зри”. Всегда ли мы видим синее небо над головой? Или видим это небо чаще красным? Черным? Лиловым? Белым? Наш мозг принимает только зеленую траву? И, если к мозгу прилагаются полковничьи погоны, то желтую траву мы красим. Причем, отнюдь, не на холстах… Импрессионизм отбрасывает прочь условности, и все, с ними связанные страдания. И вводит свои, позитивистские. Это искусство получилось максимально натуралистичным, если не сказать, физиологичным. Там, где академист мешает краски на палитре, импрессионист кладет на холст их, не размешивая, и они смешиваются у нас на сетчатке глаза. Цвета академиста существуют объективно на холсте. Цветов импрессиониста в природе не существует. Они возникают у нас в голове, и возникают каждый раз заново.

Сочетание выставки из разных авторов – это само по себе особое искусство. Как алхимия. Если представить этих художников в виде химических реактивов, то невротическому кислотному Мунку и пожароопасному Моне противостоит нейтрализующий реакцию Ходлер. Что, впрочем, не удивительно.

Ходлер
Ходлер здесь – самый местный. Несколько пейзажей Женевского озера откуда попало не возьмутся. Во-о-он там, от Мартини за поворотом на Монтре, и за самим Монтре, над берегом Лемана у деревни Chexbrex стоял его мольберт. В начале XX века здесь он написал 13 пейзажей, один из которых вы увидите на этой выставке. Любил художник это место. Сейчас оно увековечено скамейкой и его черным жестяным профилем врезанным, точнее, вырезанным из пейзажа. По контурам лица - «дыра в пейзаже», как говорил Бродский.
Чем Ходлер вошел в историю всемирного искусства? Ну, картинки рисовал красивые… Умный искусствовед, наморщив лоб, воткнет палец в небо и поведает что-то о параллелизме, как о нереальном открытии Ходлера. Лобачевский тут не отдохнет. Он - умер…

Моне
Чем вошел в историю Моне? Общим вкладом в истоки импрессионизма, и вот, именно этой картиной - «Впечатления, восход» копию которой вы тут можете купить по цене от 1,5 евро за открытку, до 70 евро за постер на фанере. Лучший сувенир из этих мест. Тем более, что выставленный в центре экспозиции оригинал выглядит, скажем так, не лучше. Impression… Впечатления? Они ужасны! До 9-го мая здесь висела копия, от нее впечатления были получше. Никто, кроме робота, не отличит современную копию от оригинала, как не важничали бы искусствоведы, рассуждающие о каких-то флюидах, эманациях, вибрациях, исходящих от первоисточника… Впрочем, это только глупые искусствоведы надувают щеки, а умные разделяют с нами нашу озабоченность о том, что копии бывают лучше оригиналов, и созерцание оригинала сквозь стекло сродни лизанию меда сквозь то же самое стекло. Эманации? Это стекло не пробьет и пуля «магнум» калибра! Какие к черту эманации! Ныне выставленный оригинал висит за двумя слоями стекла и воздухом между ними. Первое стекло, уходящее под раму, проблем восприятия не создавало бы. Но верхний пуленепробиваемый слой бликует всем своим стеклопакетом так, что лучше созерцать открытку. Открытки, книги, постеры, платки - все продается тут же, в лавке. 
Надо сказать, что большинство картин выставки оформлено корректно. Только приглядевшись, можно понять, что картина под стеклом. Если в освещении выставок в Фонде Жинадда есть недостатки, то здесь мы видим одни достоинства. Вы видите съемку с рук в иллюстрациях к этому тексту, и посторонних бликов совсем не много. Кроме Мунка. Все картины Мунка  покрыты не только стеклами, но стеклянными  коробами. Видимо, таково было требование страховой компании. Но, то, что здесь сделали с главной культовой (подчеркну, не лучшей, но культовой) картиной Моне «Впечатления, восход», давшей имя всему импрессионизму, - за гранью добра и зла. И теперь, поскольку ни чего не видно из-за буйства бликов и отражений, хочется возопить: «Верните копию!» Впрочем, сойдет и так… Слева висит его, Моне, паровоз. Без лишних стекол. На мой непосвященный взгляд, картина не хуже, чем «Impression…». Вместо одного сомнительного солнца, две полноценные, качественные фары. Впечатляют.

Мунк
Если можно сумасшедшего упаковать в смирительную рубашку так, что бы оно ему нравилось, то это Мунк на данной выставке. И не нужно криков. Трагический художник, он весь и так, как оголенный нерв. Психологи любят поковыряться в его бессознательном, чтобы вытащить оттуда на поверхность его детские страхи, комплексы, ужасы, связанные с ранними переживаниями смерти матери и сестры, с картинами ада, вбитыми ему в голову его, обезумевшим от горя, отцом… Здесь, на выставке, мы не увидим привычных ужасов. Здесь Мунк еще импрессионист, и только собирается в экспрессию.

Кто-то не хватает
Кого на этой выставке мне лично не хватает? Четвертого. Уильма Тернера, давнего знакомца этих гор и городов, английского прародителя французского импрессионизма, чьими полотнами надолго оказался заворожен Клод Моне, и без которого его “Восход”, наверное, не состоялся бы. Впрочем, все это пустая блажь. Вот вам каталог его выставки, и он гласит “Здесь был Тернер”. В 1999-м году здесь он был, можно купить. На французском и английском, кстати, языках.

ОТ ИМПРЕСИОНИЗМА К ЭКСПРЕССИОНИЗМУ
Мир искусства – это мир постоянной изменчивости. Завершение одной эстетической эпохи и переход к другой великий Бахтин объясняет «инициативной случайностью». Однако во всех этих случайностях открывается достаточное количество закономерностей, достаточное, по крайней мере, для того, чтобы увидеть за историей искусств феноменологию человека как такового, его семиотико-антропологический фокус, в котором фокусируются все подсистемы жизни – социальные, психологические, политические, экономические, технологические, мировоззренческие – все, что наполняет ту или иную эпоху конкретным гуманитарно-историческим содержанием.

Можно считать научно доказанным факт, что, кроме инстинктов, обеспечивающих жизнью всех существ, человеческому существу присущ особенный, специфически человеческий инстинкт – инстинкт гармонии. Все законы пространственного восприятия, - все эти “перспективы”, “правила двенадцати точек”, “золотые сечения”, оптические иллюзии, и т.д., - все оказывается прошитым у нас в подсознании, вне зависимости от наших индивидуальных и коллективных опытов. Миллионы лет эволюции в стабильных условиях пространственно-временной конкретности, формируя мозг, не могли не сформировать и когнитивные парадигмы мировосприятия.

Инстинкт этико-эстетической гармонии вполне объясняет катарсис Иммануила Канта по поводу “нравственного закона внутри” и “звездного неба над головой”, и, заодно, лишает его статуса доказательства бытия божьего. Не божье бытие, но человеческое, пусть даже “слишком человеческое” доказывает инстинкт гармонии смыслов, который сам по себе – не бог весть какой “бином Ньютона”. Система есть гармония. Так есть потому, что так должно быть. Такая конструкция мироздания в своей “базовой комплектации” легко обходится без идеи бога, и не меняется, если его в нее добавить. Богов добавлять по вкусу.

НУЖДАЕТСЯ ЛИ ИСТОРИЯ В ИСКУССТВЕ?
Искусство, точнее, интуиция художника оказывается тем барометром, который позволял бы составлять прогноз погоды наступающих «времен и нравов», если бы кто-нибудь умел такие прогнозы толковать. Сегодня выглядит самоочевидным то, что Мунк в своем «Крике» сумел изобразить все крики, вопли, стоны наступающего XX века, но тогда еще не родился такой сумасшедший, в бреду которого явились бы безумства приходящего столетия. Экспрессионизм Мунка есть экспрессия через депрессию. Объект его внимания - человек в пограничном, между жизнью и смертью, состоянии. В этом смысле Мунк нарисовал то, о чем весь XX век будут говорить экзистенциалисты. Экспрессионизм – визуализация экзистенциализма. Он и сам об этом скажет, не больше, не меньше: «Моим творчеством я попытался понять и объяснить жизнь и ее назначение. В то же время я хотел помочь другим научиться разбираться в своей жизни. Я не пишу с натуры. Я черпаю идеи в самом себе… Фотоаппарат не сможет конкурировать с кистью и палитрой до тех пор, пока его нельзя будет использовать для съемки в аду или на небесах».
То, что в подборку работ Мунка не вошли ожидаемые образы депрессивных состояний выглядит достоинством выставки. Так, на полгода Фонд Жинадда избавил Мунка от его ночных кошмаров.

В Мартини фанат импрессионизма в кругу живописных стихий отдохнет от фобий и неврозов. Снег, как и солнце, не знает депрессии. Вода, как и горы, не ведает истерики. Воздух, конденсирующийся из цвета, пространство, вибрирующее в ритме линий. Что откуда происходит и куда оно уходит, - такого вопроса здесь, в городе на руинах кельтско-римского Октодуруса, не возникает, поскольку ответ самоочевиден. Стихии, энергии, состояния здесь даны в ощущениях более, чем где бы то ни было. Постоянная изменчивость искусства, мимолетность жизни ощущаются острее на фоне вечных Альп, в отражениях озер.
Гуляя по горным террасам Лемана или заблудившись в лабиринте виноградников Лаво, легко представить себя по ту сторону холста, шагнувшим через край рамы в пространство Ходлера, намазавшим лицо кремом, чтобы не дать ему сгореть на солнце Моне, в компании призрака Мунка, наконец, обретшего покой.

www.gianadda.ch